karma_amrak (karma_amrak) wrote,
karma_amrak
karma_amrak

Categories:

Мальта. 14 дней. (осторожно, лытдыбр)

World looks more interesting if you see it in an open mind.
Реклама международного банка в аэропорту Мальты.


Первый день.
Летим мальтийскими авиалиниями. У стюардессы необыкновенное лицо. Не то чтобы прекрасное, но сказочное. Огромные черные глаза, приподнятые к вискам, губы темные, в чуть заметных трещинках, словно от внутреннего жара, смуглая матовая кожа, что называется, оливковая, высокие, благородного рисунка скулы.
Из последних сил удерживаюсь на самой кромке сна, чтобы не свалиться. Все-таки шесть утра для меня самое время вздремнуть, а я боюсь упустить, когда она пройдет по проходу. Сон, однако ж, противник серьезный, а главное не дурак. «Я ведь не сплю еще?» - спрашиваю, плавая в сером слоистом тумане. «Не спишь, не спишь», - отвечает стюардесса низким бархатным голосом, наклоняясь к моему креслу и поблескивая длинными витыми серьгами из-под кружевной мантильи. «А как же…?», - удивляюсь беспомощно. «А как-то само собой», - отвечает ласково и пожимает тонкими плечиками под белой греческой туникой. Так вот она и ходила мимо меня, то в голубых шелковых шальварах времен османской империи, то в алом струящемся средневековом платье с наборным поясом до земли.
А я тут ни при чем. Лицо у нее такое.
Второй день.
Вот теперь сплю. Едва только коснулась щекой подушки и вдохнула чужой запах гостиничного белья – как мгновенно вырубилась. «Можно!» - сказал организм и дал отмашку белым платком. Позвоночник с тихим радостным пощелкиванием отпускает напряжение в загривке – уходит, на время уходит вечный страх жертвы, что вот-вот догонят и прыгнут сзади. Кожа, хлебнувшая уже здешнего солнца и пьяного воздуха, покалывает и горит, не веря своему счастью.
Один только мозг мой, чертов ретроград, все опасается, как бы чего не вышло, и насылает абсурдные кошмары, чтоб я ненароком не расслабилась слишком. Вокруг на паучьих ножках бегает мой фотоаппарат, возбужденно посверкивая вспышкой, из-под кровати, словно из кастрюли, лезет дрожжевая квашня, заливая номер, а в окно заглядывает чья-то плоская поганая рожа, глумливо ухмыляясь. Наблюдаю все это с благостным равнодушием, как ужастик в телевизоре. Пугаться не спешу, даже из вежливости.
А слева от нас поселилось многочисленное итальянское семейство. Оно то и дело пробегает мимо всклокоченным табором, с дитями, рюкзаками и дикими воплями. В коридоре все время кипят нешуточные страсти. - Марьо! Марьо! – быстрый топот маленьких ног, грохот, стук, шлепок, рев. – Но, мамита, но! - удаляющиеся рыдания, удар дверью, раскатистое эхо, тишина.
А я сплю. Меня ничем не проймешь. Я теперь право имею ни о чем не думать еще целых десять дней. И это охренеть какая хорошая новость.

Третий день.
Все свое голопопое детство я провела на Черном море, в совершенно диком месте. Когда мне было два года, дед вывез меня на лодке подальше от земли и прямо с борта опустил в воду. Я забултыхалась и – поплыла.
В три года, одетая в трусы и панаму, я целыми днями сидела на берегу под навесом в компании старой облезлой дворняги. Дед препоясывал меня через пузо линялым полотенцем, а полотенце привязывал к кольцу собачьей цепи, чтобы я не добралась до воды. Я раскладывала на гальке ракушки, дохлых рыбешек и клочки сухих водорослей и объясняла псине на заливайском языке, что все это такое и зачем. Псина благоговейно внимала. Потом возвращался с пасеки дед, отвязывал меня, брал под мышку, и мы шли купаться.
И чего я только не натерпелась от моря за всю свою жизнь! Резала ноги об острые ракушки почти до кости. Наступала на электрических скатов и получала от них хороший разряд, чтоб неповадно было. Падала с высоты трехметровой волны на галечный пляж. Тонула раз десять. Но апофеозом этого мученического противостояния стала безобразная драка с тремя мелкими, но вредными акулами-катран. Это все равно как на вас, допустим, ночью на улице вдруг напали бы три болонки. Со стороны смешно, конечно, а на деле попробуй, отбейся.
Но ничего из пережитого так и не смогло отвадить меня от моря. Я – человек водный. Для полного, гулкого счастья мне нужно, чтобы в воздухе пованивало гнилыми водорослями, а об каменистый берег мерно стучал прибой. Тогда мне кажется, что все будет хорошо, что я большая и сильная, и этот мир любит меня без памяти.
Средиземное-то здесь не слишком ласково. Соленая тяжелая вода, изрезанный, ощетинившийся острыми камнями берег, кусачие медузы и куча морских ежей вдоль берега подло прячется под ракушками. Сурово. Чтобы добраться до воды надо стиснуть зубы и терпеть, а в самой воде – смотреть в оба. Но человек потому и мнит себя царем природы, что по умению приспосабливаться уступает разве что вшам и тараканам. Дело привычки. Острые камушки, оказывается, можно перепрыгнуть, морские ежи не так незаметны, как они там себе думают, ожог медузы можно пережить, но море, само море, как всегда, прекрасно, и жизнь постепенно налаживается, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.

Четвертый день
Хожу, слушаю. Пристраиваюсь к болтающим парочкам и следую в фарватере. Мальтийский язык звучит странно. То плавно, то дробно, то распевает гласные, то теряет их, спотыкаясь, проваливаясь в звуковые дыры, то вдруг зашипит, как раздраженная змея. Так словно в ладонях перекатывается горсть камушков разной формы и размера. Гладкий серый морской голыш, нежный на ощупь – итальянские корни (скуза-а-ани… амо-о-ора). Черный фактурный камушек с багровыми прожилками – арабский вкрадчивый присвист (фейну … ис-си.. ). Острый осколок рыжего кирпича – позаимствованные у англичан короткие удобные слова (хоуп… порту…). И оставшееся еще от финикийцев, истинно семитское небрежение гласными – Б’джиба, М’дина.
Такой вот островной феномен. На этом языке не говорят больше нигде в мире. На слух, может, и не слишком приятно, но если попривыкнуть – завораживает.

Пятый день. Буджиба.
Люблю волнистые города. Никогда не знаешь, что увидишь, если спустишься, поднимешься или завернешь за угол. Да и «зауглов» нет никаких – вместо поворотов только лукавое мягкое раздвоение дороги, замечтаешься, пойдешь не по той – фиг потом выберешься. Отмеряешь эдак шагами километры и через час-другой уже слышишь дыхание города. Вверх – вдох, вниз – выдох. У Буджибы длинный пологий вдох и такой же длинный выдох, ровное сонное сопение. Она подремывает, свернувшись калачиком на берегу маленькой бухты, обнимая клочок лазоревого моря, как маленькая девочка плюшевого медвежонка.
Изнутри вся она состоит из маленьких аккуратных домишек, нежно прижимающихся друг к другу боками. Виллы эти, конечно, с гулькин нос, но зато у каждой есть свое личное имя, любовно выписанное на специальной дощечке на самом видном месте. Древний, еще римский обычай. Тут тебе и Катрина, и Эдера, и Луция, и Корина. Прямо Катулл какой-то, да и только. А ближе к морю имена становятся значительнее и весомей – Гармония, Удивление, Нежность, Надежда.
…Иду вдоль улицы, открыв рот, читаю. И вдруг вижу - во дворе над маленьким фонтаном с мальчиком, писающим в непристойной позе, тягучей арабской вязью выведено – Харизма.
Дальше я читать не стала.

Шестой день
На торговой площади возле набережной танцует молодая, немножко беременная итальянка. Что-то свое, этническое, бурное, похожее на тарантеллу. Такая вся тонкая, смуглая, веселая, со слегка заметным животиком. Танцует для двух своих маленьких сыновей-близнецов, похожих друг на друга как две капли воды. Только для них и ни для кого другого. Мальчишки пристегнуты к коляске, но это им не мешает подтанцовывать и прихлопывать, прыгая в своих креслицах.
А люди ходят мимо, будто так и положено. Словно здесь каждое утро матери танцуют для своих сыновей.


Седьмой день
Чертов Гомер. Никуда от него не денешься, от великого слепца. Только пристроишься в сумерках на на какой-нибудь скале с бутылочкой красного вина, чтобы раздавить бокал-другой под рокот волн, как вдруг из-под закатного зарева, плеща длинными веслами, выплывает прямо тебе навстречу древняя, потрепанная штормами галера. И скользит она медленно по морю, как по темному стеклу, и раздувает ветер старый вылинявший парус с микенским глазом во все полотнище, и невидимые гребцы поют бесконечную «вёсельную» песню на мертвом языке, и не знаешь ты, куда они плывут и откуда. А главное – что тебе делать с этим видением, которое никак с самим собой не соизмеришь, но и забыть уже никогда не забудешь.

Восьмой день.

Мальта – католический остров. То есть официально здесь все запрещено – разводы, аборты, пьяные сборища после десяти и юбки выше колена. На самом же деле – можно тоже все и еще сверху кучку. Поэтому здесь не жисть, а сплошной парадокс. Как писали раньше, остров контрастов, система двойных стандартов. Мужики до последнего стерегутся женитьбы (потом ведь не разведешься), поэтому каждый третий ребенок рождается вне церковного брака. То есть иметь на стороне женщину, родить от нее пятерых детей, спокойно дожидаясь смерти законной супруги, вроде как нормально.
Двадцать лет назад здесь на весь остров была всего одна проститутка, и та за бешеные деньги, как восторженно сообщает путеводитель на русском. Надо полагать, сейчас с этим делом получше, но на улице ночных бабочек не видно, наверное, где-то стационарно работают. Не знаю, что тут делают с местными жительницами за короткие юбки, но туристки свободно разгуливают в футболках поверх бикини – и ничего.
Здесь что-то около шестисот церквей на тридцать семь квадратных километров, каждый второй житель участвует в церковных собраниях. В каждой подворотне в той или иной ипостаси обитает Дева Мария со младенцем. При этом каждый пятый мужчина – гомосексуалист, при чем открытый, стыдливо кокетничал глянцевый гид.
Остается только изумляться, какое на этом благословенном острове ручное католичество, с ладони ест, нежно мяукает и не покушается на либеральные ценности. Даешь индивидуализм в отдельно взятой стране.

Девятый день.
…И никаких кровавых сцен побивания камнями или там хоть какого-нибудь завалященького аутодафе. Очаровательные местные полицейские стоят на перекрестках с таким видом, будто бы никогда в жизни не держали в руках дубинки. Местные жители полны достоинства, но не высокомерны, доброжелательны и почти всегда готовы с тобой поболтать на хорошем английском с легким деревянным акцентом. Лица – средиземноморский стандарт. Если поменять масть с черной на светлую, то тут Александры Македонские ходят толпами. Женщины держат европейский уровень – красивые, стильные, улыбчивые. Здесь даже торгуют с достоинством, что после Египта и Турции прямо-таки режет глаз. Здесь тебе продавец десять раз скажет «купи», но при этом посмотрит так, словно он древний языческий бог среднего звена, а торговлей занимается просто от нечего делать. Вроде как погулять вышел. А тут – вы. А он случайно с товаром. От растерянности обязательно что-нибудь купишь. Грамотный такой, ненавязчивый маркетинг.

Десятый день.

Хочу умереть возле моря. Не мечтаю, нет, бог с вами, именно хочу. Желаю. Вожделею. Как люди хотят есть, пить, спать – так я хочу умереть у моря. Чтобы последним, что я услышу, был шум прибоя, и последним, что я увижу была вода. И как-то это желается помимо меня, помимо здравого смысла и суеверной боязни сглазить. Так мне зачем-то надо. А зачем – не мое собачье дело.

Одиннадцатый день. Мдина.

Когда подъезжаешь к ней на прыгающем, как кенгуру, старом автобусе, издалека она кажется экзотическим пыльным цветком, невесть как расцветшем на песчаном кургане. Спустя пять минут она вдруг легко обращается в творение рук человеческих, но удивление от этого не убывает. Мдина вся целиком вылеплена из розового ракушечника, теплого и нежного. Оглаживаешь угол какой-нибудь церквушки и чувствуешь – вот-вот шевельнется.
Улицы здесь ровно такой ширины, чтобы два человека средней упитанности разминулись, не соприкоснувшись. Насчет всадников я неуверенна. Не говоря уж о машинах. Поэтому люди там не живут. Там живут двери. Красные, зеленые, голубые. Яркие, словно впечатанные в пыльное облако. И действительно – гид не соврал – одинаковых дверных ручек тут нет. Вот тебе парочка золотых трепангов выползает на желтый пляж, а здесь два дельфина серебряными плавниками взрезают синие облезлые доски, а тут вот улыбающиеся львы, драконы, якоря, звезды, полумесяцы, чего только нет. Я даже знаю, какая дверь там самая главная. Настоящая Дверь. Большая, двустворчатая, цвета венозной крови, и оттуда, как из ведьминого котла, торчат две руки в латных рыцарских перчатках. Смотришь на нее и думаешь – было на земле море, а в море остров, а на острове город, а в городе дом, а в дому том – Дверь. А за Две-е-ерью…

Двенадцатый день.
Повадилась я здесь закаты провожать. Солнце так медленно проваливается за горизонт, а ты плывешь ему навстречу, главное, чтобы долго-долго, и без резких движений. И тогда в какой-то момент вдруг забываешь, что у тебя есть тело. Гравитация отпускает, наконец, мою многострадальную шкирку, и земля поворачивается едва заметно, вместе со всем, что копошиться на ней, вместе со мной, бессмысленной соринкой, и прочим глупым мусором. С трудом поворачивается. Но все равно вертится, упрямая.

Тринадцатый день.
Лошади домой возвращаются. Летят по набережной, подняв хвосты, откидывая со лба длинные челки. Рыжие, черные, серые в яблоках, бегут легко, словно и не тащат за собой двуколку с кучером. Весь день они возили праздношатающихся, слушались повода, поворачивали, останавливались и шли бодрой рысью там, где это нужно было вознице. Но вот, наконец, он отпускает поводья, это значит можно домой. Двадцать минут свободы. Полетели.

Четырнадцатый день.
В Питер. К выстуженному граниту и небу цвета ртути. К длинным черным теням и бледным людям. Самолет уже скоро. А что делать. Пора.
С морем попрощалась, вдохнула горячего воздуха, прижала ладонь к нагретому за день камню, чтобы запомнить. И потом, зимой, когда будет совсем паршиво и питерское копеечное солнце будет весь день ползти вдоль горизонта, царапая его красным брюхом, закрыть глаза, свести всю себя в самый центр ладони – и вот оно, тепло соленого морского камня, как талисман на веревочке, всегда со мной.
Tags: не вырубишь топором
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 32 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →