karma_amrak (karma_amrak) wrote,
karma_amrak
karma_amrak

Category:

ПОВЕЛИТЕЛИ ГРЕЗ

Литературными «неграми» становятся не от хорошей жизни. Ими становятся от неуверенности в себе и тайной склонности к графоманству, непризнанной и стыдной. Когда слова сами по себе сплетаются в нужный узор, будто кто-то водит твоей рукой, и ты летишь – не как вольный сокол, конечно, но как удачно пнутая мышь, и, шевеля в воздухе лапками, думаешь: «Господи, вот же оно – и жизнь, и смысл, и счастье!». А потом падаешь больно, зарываясь носом в чей-то помет, и понимаешь, что все это уже где-то было, кем-то написано, и сто лет как устарело. А это твое умение лихо скроить звонкую, хоть и пустую фразу, сложить где-то слышанные штампы в гладкую мозаику, увешать каркас чужой мысли яркими тряпочками живых картинок – все это никому на самом деле не нужно. Нас было много таких, мы находили подобных себе по запаху, нервическому аромату вечного лузера. Мы писали друг другу длинные и страстные письма, строчили что-то в архаичные бумажные дневники. Нет, мы были не дураки. Мы вполне осознавали, что не имеем ни малейшего шанса быть прочитанными хоть кем-то, кроме пристрастных близких друзей.

Но в 98-м году на все эти умения вдруг обнаружился спрос. Запускалась мощная индустрия «мыльных опер». Тут же потребовались сценаристы, интерпретаторы, диалогисты, и прочая пишущая шушара. Нас нанимали целыми взводами, пропускали через мясорубку, а потом безжалостно отсеивали, вышвыривая из проектов без денег и извинений. Стены коридоров государственных телеканалов были облеплены зареванными студентками филфаков. Оставались самые выносливые, резвые на язык и равнодушные. Те, кому было безразлично, вышвырнут их или нет. Редакторы сколачивали крепкие команды из четырех-пяти человек. И мы, счастливчики, прошедшие бесконечные избиения младенцев под видом обсуждений и собеседований, стрессоустойчивые, циничные, брались за любую порнографию и стряпали из любого дерьма если не конфетку, то, по крайней мере, приличный к дерьму фантик.

Наемные авторы, чтоб вы знали, самые бесправные существа в телевизионной иерархии. Сценариста во время съемок не пнет разве что ленивый. Реквизиторы («где я тебе возьму кварцевую пепельницу?»), костюмеры («ну, почему парик, блядь, сиреневый!), гримеры («ожоги третьей степени, Оля! У меня муж не кормлен, просто шрамом нельзя обойтись?!»). Хорошие режиссеры относились к нам, как к неизбежному злу. Плохие – как к шелудивой собаке, крепко привязанной к забору, которую можно безнаказанно выпороть.

Но настоящими людоедами были, конечно, Шеф-Редакторы. Глядя на мелкодрожащего автора с сочувственным презрением, он или она выпевали привычно интонированными фразами:
- Понимаете, все это уже где-то было. Плоско. Избито. Так нельзя работать. Это не наш формат. Ну, ебал он ее на рояле – а дальше что? Где сюжетный поворот? Интрига? Неожиданность? Фантазируйте, чёрт возьми, включите воображение. Знаю, это для вас непросто, но когда-то же надо начинать…- и ассистентке, небрежно, - Катя, она не понимает. Объясни ей, мне пора.

И, понаблюдав с полминуты, как агонизирует авторская самооценка, Шеф-Редактор вдруг одаривал беднягу на прощание нежной улыбкой, которая снилась тому в кошмарных снах еще неделю.

После этого гальванизированный труп автора подхватывал Просто Редактор. Он выполнял роль старшины при бестолковых новобранцах. Эдакого «отца родного», который вытирал сопли, разнимал драки и пресекал истерики точно выверенными оплеухами. Конечно, иметь в своем подчинении дюжину ленивых, обидчивых и лживых субъектов – развлечение не для слабонервных.. Но как раз с младшим командным составом мне всегда отчаянно везло.
Камиль – мой первый редактор - был великолепен. Безупречный, всегда отутюженный, с безукоризненным маникюром и начищенной обувью, он не только не сошел с ума за те два года, что руководил нами, но даже ни разу не повысил голоса. Я на его месте уже на второй день знакомства уже кромсала бы наши мертвые тела перочинным ножиком, взрыкивая от наслаждения. А он терпел и сохранял при этом аристократическую невозмутимость.
Именно он отобрал нас из многих. Летучий наш отряд состоял из четырех человек. Каждый обладал каким-то узконаправленным талантом, но вместе мы могли быстро выдать на гора довольно сносный сценарий (я говорю – сносный, имея в виду нормы конца прошлого века.).

Коренастый и жилистый Егоров был «баталист» от бога. Драки у него получались выпуклы и объемы. Наверняка он в юности был не дурак помахаться. Читатель слышал хруст костей, крики и хрипы дерущихся, чувствовал запах пота и крови, и уже на третьей строчке ощущал прилив адреналина, бессознательно играя желваками и сжимая кулаки. При этом Егоров был националист и женоненавистник. Но какой-то… умозрительный, что ли. Всех, кому посчастливилось попасть в поле его личной привязанности, он окружал рыцарским обожанием, не взирая на половую и национальную принадлежность. В первые же дни мы все трое залезли к нему в душу с ногами, и нежились там уютно, не обижаясь на его самцовые припадки, как не обижаются, например, на чей-нибудь псориаз.

Маленькая кудрявая Лея была мастером точечных эротических сцен. Стоило героям какого-либо синопсиса попасть ей в руки, как они тут же начинали яростно сношаться в самых неподходящих для этого интерьерах. Мы познакомились с ней не в лучшее время. Она только что развелась со своим мужем, красавцем-кобелем, который начал ей изменять еще в сортире ЗАГСа, а потом, промучив три года, бросил. Лея пребывала в состоянии мрачного отчаяния. От этого ее иногда заносило в сторону, как она утверждала, «радикального феминизма», и тогда в ее текстах появлялись фразы вроде «и он кончил, со стоном извергнув густую жидкость, заменяющую мужчинам мозги». Камиль хладнокровно вычеркивал эти идиотизмы позорными красными чернилами, а сверху привешивал аккуратный и брезгливый знак вопроса. Так грамотный хозяин методично и упорно отучает свою собаку лаять не по делу. Самолюбивая Лея быстро взяла себя в руки и с «радикальным феминизмом» завязала. Но от одной своей привычки так и не смогла отказаться – все время выбирала для романтических соитий героев такие места, где половой акт не мог продолжаться дольше трех минут: ночные эскалаторы, движущиеся лифты, проходные тамбуры поезда, автомобильные эвакуаторы и прочие экстремальные места, чреватые увечьями и невольным вуайеризмом случайных прохожих. Все это, на мой взгляд, свидетельствовало о неизжитой жилищной проблеме и довольно скорбном сексуальном опыте. Но в прекрасных оленьих глазах ее было столько неутолимой печали, что даже я, неотесанная и прямая, как заборный дрын, так и не решилась пройтись по этой теме. К тому же при общей ранимости Лея напоминала изящный сосуд из инопланетного металла, доверху наполненный чистейшей серной кислотой. Колебать этот сосуд без особой надобности никто не решался. Можно было нешуточно ошпариться.

Альвар, внебрачный ребенок заезжего финна, двухметровый детина с пятнистым румянцем и косой саженью в плечах, обеспечивал эмоциональный фон. Он умел показать не действие, но состояние. «Сергей прижался лбом к прохладному оконному стеклу и закурил с третьей попытки, ломая сигареты. Она больше никогда не придет. Он попытался это осмыслить и не смог…»
Как можно закурить, упершись лбом в окно, никого в то время всерьез не интересовало. Даже редактора. Герой страдает? Страдает. По теме? По теме. Берем. Режиссер разберется на месте.
Альвар был честным малым. Вместе со своими немудрящими героями он проходил все круги ада. Крепкое крестьянское здоровье позволяло ему такие эксперименты. Попытки объяснить этому славному парню, что идентифицировать себя с персонажем наемному автору так же разрушительно, как для проститутки кончать под каждым клиентом, разбивались о его абсолютное непонимание. Из-за этого он постепенно стал неврастеником. Он отстаивал полюбившихся персонажей с пеной у рта, не позволяя нам подвергнуть их мордобитию, изнасилованию или публичному поношению. Брутальный Егоров горячился и возражал. Обычно, когда заканчивались слова, они дрались. Мы с Леей разнимали их и осторожно напоминали, что все это понарошку, и не стоит так переживать. Успокоившись, Альвар качал большой красивой головой и говорил проникновенно:
- Ребята. Мы же плюем в вечность…
- Альвик, у тебя мания величия, - отвечала циничная Лея, поглаживая его маленькой ручкой по широкому плечу.

Я же, по общему, мнению, была прирожденным диалогистом, и могла сходу разложить на взаимные препирательства что угодно, хоть справочник сантехника. Теперь я знаю, из-за чего это было – стряпать мало-мальски приличное повествование мне тогда было просто нечем и не из чего. Ни опыта, ни ума, ни цепкого глаза, одна только желеобразная инфантильность и опыт долгой поверхностной рефлексии. Просто я хорошо умела говорить сама с собой под разными личинами и о разных вещах.
Мы работали с удовольствием. За право увидеть свое корявое, убогое детище в напечатанном или экранизированном виде любой из нас готов был продать душу дьяволу. Хотя мы и писали под чужое имя и не имели никаких авторских прав. Поначалу работа казалась нам синекурой – неделя потного вкалывания и месяц вольного ничегонеделания. Но постепенно начальство стало наращивать темпы и объемы. И наконец, нам поступило предложение, от которого мы не смогли отказаться под страхом увольнения.
Нас торжественно поместили в просторный кабинет с четырьмя компьютерами, двумя диванами и туалетом, приволокли огромный кофейный аппарат и обязались честно носить нам жрачку три раза в день, любую, какую мы захотим. Взамен за 80 часов каждый из нас должен был выдать три книжки уличного формата на три разные темы – любовный роман, детектив и боевик. Физически это было невозможно, мы это знали. Но поскольку рассудительных людей на такую работу не берут, начальство было уверенно, что мы согласимся. И не ошиблось. Мы восприняли это как проверку на вшивость, идиоты. Нас заперли в кабинете в четверг вечером. В понедельник днем должны были выпустить.

Мы закатали рукава, и принялись строчить. Благословенная тишина, прерываемая редкими диалогами, царила больше суток. Спать, как вы понимаете, никто из нас не собирался.

- Ольк, где у лошади трензель?
- Контекст?..
- Ну, у мужика конь и он типа «поправил ему трензель, по-хозяйски оглаживая крутую шею».
- Трензель у нее во рте. Не выпендривайся, умник. Пиши – «подтянул подпругу.»
- Жалко. Такое слово красивое – трензель…


…стучат, стучат тугие кнопки клавы, резво бежит строка, сами собой связываются падежи, и герои, если не живые, то хотя бы искусно раскрашенные, суетятся, изображая белковое существование…

- Егоров, прием.
- Ну?..
- Карабин сколько раз стреляет без перезарядки?
- Женщина, не трожь святое.
- В лоб получишь кружкой. Сколько раз, спрашиваю?
- Ну, бери восьмизарядный магазин. Тебе на крупного зверя?
- Не знаю. Человек крупный зверь?
- Да ничего себе так. Пиши “Сайга - 308”. До четырехсот метров бьет.
- О! Супер! Обожаю тебя, задница.


… время покусывает за пятки, как наглый дворовый пес, если не успеем, то вылетим из седла, и останется только смотреть, как другие обгоняют тебя, лежащего в пыли…

Лейка. Синоним к слову «озорник».
- От шланга слышу. Сорванец, шалопай, баламут, шкодник, пострел, бедокур… баловник еще.
- Ну, ты даешь.
- Учись, пока жива.


… мы знаем, что это невозможно, но все-таки любопытно, на что каждый из нас способен за такое короткое время и в таких условиях, и кто из нас упадет первым?...

- Ольк, а у мужика может быть два члена? Действующих, в смысле…
- Последний раз такое было в цирке уродов в конце 19го века. Тебе зачем?
- Да так… Навеяло… Или лучше сиамские близнецы…


Так мы ворковали, сколько хватало сил. Но к утру третьего дня каждый из нас почувствовал, что шиза подобралась близко и сторожит под дверью. Мозг сбоил, выдавая банальные галлюцинации за продукт логического мышления. Герои путались, вторгаясь в чужие сюжеты. И тогда мы перешли на разговорный мат. Это спасло остатки нашего разума. Разделившись на пары, мы гнали текст, как совковый завод – «пятилетку» в три года. Один из пары помнил имена героев и эмоциональный окрас сюжета, а второй прорисовывал действия персонажей шаг за шагом. Первый, как правило, сидел за компом, а второй пристраивался, где мог, на подоконнике, диване, стуле или даже подставке для цветов. Чем неудобнее – тем лучше, дольше не заснешь.
Лея возлежала на заплеванном полу, подстелив под себя газетку и, опершись на локоть, говорила ровно, без выражения:
- И этот обмудыш подходит к ней, мол, че за херня? А блядь эта ему – Серый, я не при делах. Я от тебя залетела, еще когда мы в пещерах еблись. А потом тебя типа пристрелили, и я подумала – бабло где взять? Ну, и легла под этого пиздобола, а что делать.

«Ты убила нашу любовь!», - строчил Егоров, выпуча красные от недосыпа глаза, - Я выжил только потому, что думал - ты ждешь меня. А ты отдалась человеку, который погубил мою жизнь! Я не смогу простить тебя!
- Сережа, родной! Я думала, ты погиб. Я хотела сохранить нашего сына… Подумай, что я могла сделать?!
- Да что угодно, только не то, что сделала. И с чего ты взяла, что это мой сын?
- Как ты можешь, Сережа? Вспомни тот вечер в пещере на берегу моря! Я отдавалась тебе, как никому другому. Это твой сын, не оскорбляй меня недоверием!»


Так мы провели последнюю ночь, которую потом никто не мог вспомнить в подробностях. Но мы успели. Двенадцать книжек по восемьдесят страниц каждая были закончены, проверены и сданы на милость редактора. Никто не сошел с дистанции, до финиша мы все добрались в сознании и относительно трезвой памяти. Конечный продукт имел устрашающую форму и содержание. Все наши подсознательные кошмары и тайные желания, почуяв, что сдерживающая граница от бессонницы и немыслимого количества кофе истончилась и трещит по швам, вырвались наружу с гиканьем и разбойничьим посвистом. Хулиганы мочили в подворотнях невинных бабушек, вожделея их пенсии. Юные ведьмы, горячо флиртуя, опаивали честных следователей афродизиаками. Геи, лесбиянки и трансвеститы, самозародившись из канализационной пены, соблазняли добропорядочных граждан прямо на улицах Питера и Москвы. Безумные гении духовно гнили в КГБешных психушках. Чеченские боевики трахали проституток на остывающих телах мирного населения.
Камиль читал все это, невозмутимо перекидывая страницы, и только в самых забористых местах нервно поддергивал белоснежные манжеты из-под рукава вишневого пуловера. Но мы этого уже не видели. Мы спали, повалившись кое-как на прохладный кожаный диван. Альвар уткнулся носом мне в бюст, уютно примостившись на нем горячей щекой. Лея пристроилась на моем бедре, по-детски обняв за коленку. Егоров, как атлант, удерживал всю эту сложную конструкцию от падения, подпирая меня плечом.

… Деньги нам выдали в тот же день. Умопомрачительную по тем временам сумму. Мы вышли на улицу, были московские летние сумерки, только что прошел дождь. Никогда ни до, ни после, я не чувствовала себя такой свободной и счастливой. Мы, как четверо придурков, только что выпущенных из тюрьмы, стояли у выхода и принюхивались к этой родной для каждого горожанина смеси бензола и озона. Мы разбрелись, не попрощавшись и не заметив этого, по своим троллейбусам.

В троллейбусе, пристроившись у окна, я нашарила на дне рюкзака томик Чехова «кватро», и открыла. Просто чтобы отдохнуть. Лучше бы я этого не делала, честное слово. Я читала и чувствовала многое и сложное. Свежий запах осенних яблок, старого дерева и мокрой травы, и то глубокое беспросветное ощущение собственной никчемности и бесталанности, с которым придется и жить, и любить, и умирать.

И конечно – а как же?:
- Девушка, вам плохо?
- Спасибо. Мне хорошо.
- Вы же плачете. Вам помочь?
- Я сама, спасибо… Я справлюсь.
Tags: не вырубишь топором
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 80 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →