Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

львица на закате

(no subject)

Съездила я в Крымнаш. Сходила в народ, послушала всякое. По общему впечатлению местные и коренные если и радуются присоединению, то сдержанно. Как бы в кредит. Мол, вот приехал барин. Что же теперь будет.
Официальная уличная пропаганда, правда, намекала, что могли бы радоваться и повеселее, неблагодарные. Над пляжем трепетала растяжка с бодрым слоганом "Мы вместе!". В правом углу тряпочки размещалась мужественная физиономия нашего королька, а в левом - здоровенный пролетарский кулак, удушающий маленькую оранжевую змейку.
Ну, вождь у нас относительно свежий, а вот кулак я сразу узнала, как давнего знакомого. Во времена моего детства в нем поочередно корчились израильская военщина, американский империализм, китайские ревизионисты и западногерманские реваншисты. Очень практично, я считаю. Не пропадать же наработкам.
Крым я люблю, там все мое детство прошло. Он моя тайная малая родина. Сейчас он беден, полуразрушен, малопригоден для приличного отдыха и лечения, особенно если есть с чем сравнивать. Но природный потенциал имеет огромный, и все равно прекрасен, наперекор бездарному хозяйствованию.
В дельных руках мог бы подняться и расцвести. Но что-то не везет моему любимому полуострову, хоть убей. Не верю я, что российские "вливания" ему помогут. Хотя я просто противный скептик.
Так может, вы мне расскажете что-нибудь оптимистичное? А то приехала с курорта и ворчу.
львица на закате

(no subject)

По нынешним временам, обнаружив у себя классическую депрессивную триаду (мир враждебен, будущее темно и бессмысленно, я бессилен что-либо изменить), уже и не знаешь, то ли это и вправду депрессия, то ли я просто реалистка.
львица на закате

(no subject)

Нда. Я, конечно, пожилая тяжеловесная дама, угнетенная алкоголем и воспитанием, но черт побери. Когда мне начинают с разгону "тыкать" незнакомые люди мне неприятно. Точнее - бесит. Ладно в коментах, я просто не отвечаю. Но в личку-то, а? Упрощенцы вы мои. Или я торможу и что-то упустила? Или эти ритуальные приседания уже отменили приказом по тырнету, как отняли у кофе его мужеское начало?
Вы-то все как к этому относитесь?
Чувствую себя скрипучим антикварным шкафом, но от принципа не отступлюсь.

UPD: Короче. Фидошникам и израильтянам - можно, как и всегда, а остальные все равно бесят.
львица на закате

беспорядочный лытдыбр

Вернулись из Питера. Поехали, конечно, в самое попсовое время, попали еще и на выпускные, разгульные «алые паруса». Но я в Питере не была почти пять лет и соскучилась так, что в моих глазах даже пьяные дети в несуразных бальных костюмах его не портили.
Ближе к утру на набережной Мойки наблюдали аллегорию «Чаяния юности». На причале кучка молодых людей с бледными вдохновенными лицами запускала кораблики с немудрящими своими мечтами и желаниями. А за поворотом в лодке сидели двое мрачных мужиков с сачками и вылавливали размокшие каравеллы. Назидательно.

Collapse )

***
Так что съездили прекрасно, вернулись довольные, облюбленные, с подарками.
Питерцы, я вас люблю, ну вы знаете.
львица на закате

собачьи байки - I

Время было летнее, час поздний, двор пустой. На тротуаре, под косым лучом разбитого фонаря, сидело прелестное дитя лет десяти в окровавленной розовой футболке и рыдало в голос. В то время мне вообще везло на подобные встречи. Подумалось, что домой я теперь попаду только ночью – сначала «скорую» вызывать, потом, может, и ментов, да еще объяснять безутешным родителям, что я тут не при чем.

Но в тот раз все оказалось, слава богу, проще. На коленях у девчонки лежала большая черная псина, и кровь была ее. Левый бок был нещадно располосован ножом, и под сандалией у девчонки уже натекла приличная лужа.

- Все мимо идут, говорят, брось ее, бродячая, все равно сдохнет, - прогнусила она сквозь сопли, - А я не могу-у-у-у, она дыши-и-и-ит!

Собственно, я была того же мнения, что и все прохожие. На первый взгляд собака была уже не жилец, почти не скулила, только хрипела.
Но совершенно случайно именно я знала, что в полукилометре от этого двора работала круглосуточная «ветеринарка». А возле мусорного бака, аккуратно сложенный, лежал большой кусок полиэтилена из-под чьего-то нового холодильника. То есть в наличии имелось – зареванное дитя, подыхающий зверь, средство переноски и «ветеринарка» в зоне доступности. Мизансцена прозрачно намекала, что против судьбы не попрешь.
Мы взвалили псину на наши импровизированные носилки и понесли. Она лежала смирно, закатив глаза и вывалив бледный язык. Уже на полпути я была уверена, что собакина душа отлетела, но девчонка позади меня так непримиримо хлюпала носом, вцепившись в свой край полиэтилена, что я трусила ей об этом сказать.

«Пусть ей ветеринар скажет, - думала я малодушно, - недалеко уже.»

Collapse )
львица на закате

они меня так уважают...

В моем маленьком уютном дворе, замкнутом четырьмя хрущебами, безраздельно царят бабки – отработанный пролетариат с филевского как бы «радиозавода». Они вездесущи, крикливы и гиперактивны, как недолюбленные дети. .
Я состою в конфронтации с ними вот уже десять лет, с первого дня как въехала в дом.
Теперь уж стало полегче, потому что за эти годы я приобрела репутацию человека, с которым лучше не связываться. То есть непредсказуемого, странного, с экстремальными сексуальными причудами, и даже, возможно, состоящего на службе страшно сказать где. Поэтому сейчас они не наскакивают на меня с визгом прямо при выходе из подъезда, а только отводят глаза при встрече и шипят за спиной.
А в самом начале чего только не было.
Когда-то у меня по квартире ходило много голых баб. Просто потому, что им так нравилось, а мне было все равно. И юные похмельные нимфы, меланхолично покуривающие на балконе топлес, собирали целые амфитеатры престарелых алкашей. Алкаши приходились бабкам всякими родственниками, и чтобы спасти сыновей и сожителей от соблазна бабки науськали на меня участкового. Притон, говорят, у нас тут, товарищ старший лейтенант. Непонятными запахами тянет и девки по ночам то ли стонуть, то ли ржуть.
Collapse )
львица на закате

Мужики жгут. Напалмом.

Продолжают поступать изумительные по форме и содержанию предложения руки и сердца.

"...я тут подумал - у тебя квартира, машина, студию вот открываешь, а я юрист, вместе мы знаешь как развернемся. Давай соединим наши одиночества..."

"... ты такая энергичная, мне этого всегда не хватало. Смотри - мы друг другу подходим, ты будешь двигатель, а я - руль..."

"...прикинь, сколько тебе бабской жизни осталось? Лет десять, так? Ну, будем реалистами - пять. Я подожду, конечно, но ты не затягивай..."

Вообще то, от чего мы отказываемся, гораздо четче прорисовывает силуэт личности, чем то, на что мы соглашаемся.
По результату приходиться признать - я неисправимый, заскорузлый романтик. И ведь уже и бита, и стреляна, и вся в шрамах и ожогах, если наружу душонкой вывернуть - дети будут пугаться в общественном транспорте.
Но нет, все туда же. Вынь мне да положь, чтобы и поговорить весело было, и пообниматься уютно.

Ясли-сад, горшочная группа. Навеки.
Пристрелите меня.

P.S.Эти мужики не читали мой ЖЖ.
львица на закате

Особенности отечественной хрущебы

Мой сосед – диджей. У нас с ним общая бумажная стенка, и от спинки моей кровати до его скрипучего дивана сантиметров десять, не больше.

Я знаю о нем все. Автоответчик в его телефоне поведал мне голосом владельца клуба, что если он еще раз появится на рабочем месте датый, его уволят, и он сдохнет на улице, потому что никому такое дерьмо задаром не нужно. Я знаю по стонам и крикам всех его любовниц и даже могу опознать по звуку его чайник.

Он возвращается с работы часов в семь утра, иногда в пять, и с порога врубает какое-то витиеватое техно. Я кротко вставляю в ухи беруши, потому что стука он все равно не услышит. Зато в отместку я распеваюсь часов в десять, когда у диджеев обычно самый сладкий сон. Он уже раз двадцать прослушал арию Магдалины и раз десять ноктюрн Бабаджаняна, не говоря уже о блюзовой гамме. Да, это зверство, но я человек мстительный и склонный к утонченным пыткам.

 Что уж он там думает обо мне, я даже боюсь предположить. Судя по акустическим данным, у меня тут притон или почасовая гостиница. Но каждый раз, когда мы с ним выходим на балконы одновременно – он покурить, я просто так – мы оба делаем вид, что вообще ничего не слышали.

Глухие оба. Вот уже пять  лет.

Ощущение странное.

А музыка у него хороша, и аппаратура серьезная.

Завидно, черт.

львица на закате

(no subject)

Я вернулась.
Расплющенная и охуевшая.
И дело не в этом немыслимом количестве исторических «достопримечательностей» на квадратный метр. Я и слово-то это ненавижу. Дело в людях и еще в чем-то неназываемом, тонком и неосязаемом наощупь.

Мне казалось, что я не новичок в таком деле. Чего только не пробовала - ночевала в кавказских дольменах, гуляла по сахалинским лабиринтам и по Кольским сейдам в сопровождении тамошних лопаров, которые сами по себе были ходячими инсайдами. Но такого плотного, звенящего энергетического поля, в котором даже двигаться нелегко, как будто ты по шею погружен в горячее масло – нигде не находила.

Где бы меня не носило, я никогда после этого не затруднялась перевести впечатление в слово. А сейчас – не могу. Мычу вот только, жестикулирую и оправдываюсь. Так что извините. Не будет вам никакого лытдыбра. По крайней мере, пока.

И кстати, о людях
mama_sonia - святая, чтоб мне провалиться на месте. Никто еще не принимал мою безалаберную, и, между прочим, абсолютно незнакомую личность аж на целую неделю с таким неподражаемым терпением и снисходительностью к слабостям.

Дорогие kot_shred, slonn, kollega, tushka и kuzyakina_mama, мужественно вытерпевшие общение со мной в течение нескольких часов. Я с вас балдею, надеюсь, вы это заметили. Но если вы думаете, что легко отделались, и это было в последний раз, то вы серьезно ошибаетесь. Я еще вернусь, и мало не покажется.

И еще.
Тайной эмблемой моего сердца теперь будет скальный заяц. Существо криволапое и неказистое, но зато храброе, независимое и неотразимо обаятельное.

163.70 КБ
львица на закате

История одного либидо

Preambulo.

В древнекитайской культуре бисексуальность полагалась свидетельством энергетического равновесия между мужским и женским началом в человеке. Древние индийцы поощряли ее и у мужчин, и у женщин, как способ развития чувственности и сексуальности. Практически весь индуистский пантеон – бисексуален. Не менее древние греки считали ее особым даром Афродиты и называли «смятением двойной любви». То есть «древние» вообще не вдавались в причины, а просто озвучивали следствие, как природное явление, которое существует.
Начиная с Фрейда все чертовски усложнилось. Зигмунд наш заявил, что человек от природы бисексуален. Озвучив эту революционную идею, он тут же завилял: мол, в обычных условиях психосексуальное развитие ребенка идет по гетеросексуальному пути. Но если «эдипов комплекс» (или комплекс Электры) будет неправильно разрешен, то развитие остановиться на незрелой стадии, каковой и является бисексуальность (гомосексуализм).
Психоаналитик Бибер усугубил ситуацию, высказав мнение, что бисексуальность порождается частичным страхом перед отношениями с лицами противоположного пола.
Бихевиористы добавили огоньку, объявив ее условным рефлексом, возникшем в результате научения с положительным закреплением в период гиперсексуальности.
А доктор Стормз углядел прямую связь между бисексуальностью и ранним половым развитием, когда получить сексуальный опыт проще с ровесником своего пола.
Другими словами, бисексуальность может быть чем угодно, иметь множество причин, и столько же форм.
Мне ближе всего формула незаурядного психолога Вуди Алена, который говорил, что бисексуальность – «это всего лишь еще один повод не сидеть в одиночестве в субботу вечером». Но я не в счет, я всегда тяготела к упрощениям.
Так что не буду я тут умозрительно рассуждать, и скакать кругами и загогулинами вокруг теорий.
Ибо мужская бисексуальность – тема нервная, в рамках которой можно и по морде схлопотать, а она мне дорога, как память о прабабке. К тому же, я ни разу не была мужчиной-бисексуалом, а врать нехорошо. В женскую, по секрету скажу, я вообще не верю, как во все, что не имеет четких логических аспектов обоснования.
Поэтому я просто расскажу про свою, про личную.
А моя личная бисексуальность состоит в том, что у меня ни черта путного не вышло ни с мужиками, ни с бабами.
Сядьте, да послушайте, про жизнь мою горькую, задрипанную.

Часть I The beginning.

Сильный организм с большим запасом прочности
инстинктивно боится постоянной температуры
эмоционального комфорта.
Татьяна Москвина «Похвала плохому шоколаду».

Дети в десять лет обычно демонстрируют свой будущий характер и темперамент так ясно, как будто он у них подсвечен с изнанки. Потом, когда начнется борьба за самость, подражания и отрицания, картинка расплывется и потеряет рельефность на несколько лет. Но в эти год-два совершенно четко видно с чем маленькому человеку придется иметь дело всю оставшуюся жизнь.

В то лето я приехала в ведомственный санаторий в Евпаторию подлатать печень после свирепой желтухи, которая меня чуть не убила. Пришибленная страхом смерти, в первую неделю я была необычно молчалива и обособлена от всех. А Сашка приехала лечить колено, поврежденное при падении с гимнастического бревна. Она тяжело переживала свое увечье, и боялась, что осенью ее не примут обратно в команду.

На этом мы и сошлись. Нас обеих раздражали плаксивые и капризные соседки, их нелепые интриги и неуклюжие манипуляции, и однажды мы, не сговариваясь, сдвинули наши кровати посередине палаты. Тогда мы просто хотели быть ближе друг к другу, чтобы защищаться от окружающей абсурдной реальности спина к спине. И не более того.

Но реальность была вездесуща и воинственна, как серные испарения. Воспитатели и медперсонал являли собой сплоченную и враждебную силу, направленную на то, чтобы перекроить наши беззащитные душонки по образу и подобию, прописанному в методичках шестьдесят пятого года издания. И эти несчастные наши сдвинутые кровати вызвали у педагогического коллектива дружные эпилептические судороги.

Каждое утро нас заставляли их раздвигать. Каждый вечер перед сном мы сдвигали их обратно. Соседки стучали на нас дежурившим ночью медсестрам, и те будили нас и снова заставляли их растаскивать. Мы с Сашкой впали в молчаливую упорную конфронтацию со всеми, кто был старше восемнадцати. И сцепившись руками, не расставались теперь уже и днем. Вместе нам было спокойнее.

Но зато эта анархическая злоба нас реанимировала. Сашка ожила, выпрямилась, и стало видно, как она безупречно сложена и как красиво двигается, даже когда просто выходит из моря, ковыряясь пальцем в ухе. А я, наконец, отверзла уста, и слава лучшей баечницы трех отрядов немедленно осияла меня венцом.

Через две недели педагогический коллектив сдался и оставил нас в покое с этими проклятыми кроватями. Впрочем, это не мешало им почти каждую ночь с грохотом открывать дверь палаты, будя нас командным окриком: «Руки на одеяло, быстро!».

И все-таки мы победили. И как следствие, стали популярны. У нас появились поклонники, у каждой свои. Сашкины были крепкими мальчишками, затевавшими на ее глазах кровавые драки, чтобы показать свое восхищение и собственное место в пищевой пирамиде. Мои – молчаливыми очкариками, с хорошо устроенными подвижными мозгами и непреходящим познавательным зудом. С годами, кстати, ничего не изменилось.

Такое внимание щекотало наше тщеславие, которое и у меня, и у нее к тому времени уже отросло немаленькое. Но вдруг обнаружился неожиданный казус. Мы не могли расцепиться надолго. Нас одолевала тревожность и что-то вроде слабости, если мы не были вместе больше двух часов. На пляже Сашка пристраивалась у меня на плече, и блаженно жмурясь, обнимала так крепко, как будто я состою из морской воды, и в любой момент могу уйти в песок. И такая меня одолевала жалость и нежность, что я даже дышать старалась через раз, чтобы ее не потревожить.

Все это, конечно, не могло ускользнуть от бдительного ока наших «песталоцци». И вторая волна «психологической коррекции» началась в начале второй смены.

Самым распространенным наказанием за любое детское прегрешение было стояние ночью в палате мальчишек в одних трусах. Большинство девочек боялись этого педагогического финта до рвоты, температуры и энуреза. Когда их тащили ночью по коридору, они рыдали, падали, и, хватаясь за полы воспитательских халатов, обещали никогда, никогда больше так не делать, ну пожалуйста, Марь Ивана, не надо, пожалуйста. Четыре палаты – две девчачьи и две мальчишечьи – слушали эти концерты практически после каждого отбоя.

Я пыталась понять смысл наказания и главное, источник этих истерических страхов. И мне было совершенно не ясно, какой реакции ожидали от самих пацанов заслуженные воспитатели с тридцатилетним стажем?
Я тогда так и не нашла ответа. Но надо отдать должное нашим мальчишкам – никто из них не поддался на эту садистическую провокацию. Они были, в сущности, не злые ребята из приличных семей, и большинство из них просто с головой накрывались одеялом, чтобы только не видеть и не слышать, как в углу трясется и скулит зареванное полуголое существо противоположного пола.

Но мы с Сашкой нашим добрым пастырям оказались не по зубам. Сашка три года провела в интернате при спортивной школе, где она к своим десяти испробовала и пот, и кровь, и слезы, и бесконечные раздевалки.
А я до пяти лет не знала, что такое ботинки, а из одежды признавала только трусы, и то с некоторым отвращением.
То есть это назидательное публичное неглиже было нам обеим как слону дробина. Так мы с ней окончательно приобрели репутацию злостных хулиганок и проводили в мальчуковых палатах как минимум три ночи в неделю.

Я обычно садилась на пол, заворачивалась в первое попавшееся банное полотенце и громким шепотом спрашивала:
- Спите что ле?
Ответом было дружное сопение с легкой вопросительной интонацией.

И тогда я принималась трепаться. К тому времени я прочитала от корки до корки «Тысячу и одну ночь» без купюр, опрометчиво подаренную мне моими простодушными родителями. Пересказывать слегка осовремененную и стилизованную версию самой сексуальной книги моего детства я могла часами, делая перерывы только на вдох и выдох.
Меньше чем через двадцать минут взъерошенные пацанячьи головы с круглыми глазами уже торчали из-за спинок кроватей.

- И вот он погнался за ней, за прекрасной дэвой, потрясая могучим удом, по темным коридорам дворца-ааа, - завывала я глухо, так, чтобы не услышали за дверью, - И вдруг ворота открылись, и он оказался, как был, в чем мать родила, на улицах Багдада, где было до фига народу, и все показывали на него пальцем и ржа-а-а-ли.

- Чего ржать-то… самим бы так… - бухтел из угла кто-то сочувствующий.
- Тихо ты, - отмахивался самый въедливый, - А чё такое «уд»?

Я понятия не имела. Книжные ссылки об этом стыдливо умалчивали. Хотя, хорошо чувствуя ткань языка, я смутно догадывалась, о чем речь.

- Это палка такая, - с достоинством парировала я, - Очень нужная для всякого мужчины, - и добавила, подумав, - Взрослого.

Закончив с «Тысячью и одной ночью» я перешла на Джека Лондона, а с него на "Моби Дика", пока педагоги не сообразили, что хронический недосып может плохо сказаться на неокрепших мальчишечьих организмах.

Шла последняя неделя нашего санаторного существования. Мы с Сашкой томились предстоящим расставанием, и от этого жались друг к другу, как два брошенных щенка.
В ночь перед отъездом я лежала на кровати и смотрела Сашке в затылок. Она спала, а я сражалась с каким-то странным нервическим возбуждением. Луна в Крыму беспощаднее солнца, и она заливала ее всю, прорисовывая серебристым резким карандашом каждую подробность ее тела. Пепельная короткая шевелюра переходила в нежную опрокинутую «елочку» почти невидимых волосков на тонкой шее. Если бы не луна, я бы эту «елочку» так никогда и не разглядела. Левое точеное плечико с тенями, протянутыми вдоль рельефных мускул предплечья, было трогательно приподнято, как будто она защищалась от кого-то. Естественная, уже совсем женская, линия талии и бедра, эта захватывающая дух волна вниз и вверх, была задрапирована простыней, из-под которой у самого края кровати выглядывала узкая крепкая ступня с длинными красивыми пальцами.
Я не то чтобы смотрела – я вбирала в себя глазами ее всю, чтобы никогда не забыть, потому что уже чувствовала, что мы больше не увидимся.
Было невыносимо горько и грустно, и еще как-то странно горячо. И я ее обняла, совсем не так, как обычно, уткнулась носом в эту теплую "елочку" на шее, борясь с желанием то ли укусить, то ли поцеловать. Она сонно завозилась и прижалась ко мне доверчиво, всем телом, как младенцы прижимаются к матерям.
И так я пролежала до утра, не шелохнувшись, зажмурившись и потеряв счет часам.

Мы действительно никогда с ней больше не увиделись, только переписывались долго, лет семь. Она выросла в красивую, кошачьей грациозности девицу. В шестнадцать она оставила гимнастику, в восемнадцать по слухам вышла замуж, а потом я потеряла ее из виду.
Но эта картинка живет у меня в памяти и хранится в разделе «Осторожно! Драгоценное».

А на излете того же лета я снова влюбилась. Я не хотела. Мне хватило бы того, что я пережила в санатории, для одного лета вполне достаточно. Но меня в таких случаях никто не спрашивает.

Последний месяц перед школой я провела у деда в станице. В августе-сентябре в выемке возле самого нашего дома останавливался обычно цыганский табор на своих раздолбанных «волгах» и «копейках» с прицепами. Жизнь в станице с их приходом оживлялась. Дешевое золото, легкие наркотики, карты на деньги, гадания и бабьи тряпки с криво пришитыми лейблами - все у них шло вход, продавалось, перекупалось, и рекламировалось навязчиво на каждом углу.

Я как-то забрела к ним вместе с братом, который пришел к тамошней ведьме погадать – и увидела его. Тут же что-то дернулось во мне и перевернулось.

Ему было лет двадцать. Высокий стройный цыган, с кудрявым немытым хайром до плеч, не успевший еще обзавестись ни брюхом, ни золотым зубом, как это было принято тогда у его соплеменников. Одет он был щеголевато – полупрозрачная нейлоновая рубашка, черная с красным, кожаные штаны и мягкие сапоги на маленьких легких ногах. И двигался, как бы пританцовывая, видимо, от избытка молодых сил.
У него была юная жена, старше меня лет на пять, не больше, тоже хорошенькая и смешливая.
Теперь я бегала в табор каждый день, и осторожно присев возле их палатки, просто ждала, когда он пройдет мимо. Если он гладил меня по голове, или подмигивал, острое счастье прошивало меня насквозь, парализуя на несколько минут.

Цыгане меня не гнали и не обижали. Обращались бережно. Как с юродивой. И были правы.

Мое маленькое тельце вдруг обрело собственную волю и совершенно перестало со мной считаться. По ночам меня сотрясали эротические сны такой первобытной мощи, что я просыпалась на судорожном всхлипе, подползала к подоконнику и ложилась на прохладный камень горячим животом.
И в этот момент мне больше всего хотелось хотя бы на время расстаться с телом, которое меня так подло предало.

Табор ушел на рассвете через три недели. Я в это время спала, истерзанная своей детской страстью, и даже не услышала, как отъезжали машины.

Я прибежала, когда уже пыль улеглась на дороге. От табора остались только серые подпалины кострищ, как будто и не было его. Я нашла наше место и легла на траву возле еще не остывших углей. И гладила их, на ощупь нежных и теплых, как голое брюшко кого-то живого и беззащитного. Такого же умирающего, как я.

После всего пережитого в тот год детство ко мне так и не вернулось. Напуганная до смерти этой силой, которая, как выяснилось, живет во мне и в любой момент снова может сдетонировать, я долгое время пресекала в самом начале все свои влюбленности.
Боялась утратить контроль.
Пока не научилась этим худо-бедно управлять.

Продолжение – будет.